Карл Юнг. В поисках себя - стр. 11
Разнообразные предметы, которые изучались на факультете естественных наук, живо интересовали Юнга, за исключением физиологии – из-за повторяющихся вивисекций только для демонстрации. «Я прекрасно понимал, что нужно было экспериментировать на животных, но я находил повторение этих опытов с целью демонстрации варварским, ужасным, а главное – избыточным» [13]. Эта чувствительность к живому характерна для него и выходит далеко за рамки ненужного страдания, причиняемого животным. Даже будучи ребенком, он не выносил, когда срывали цветы: «По неясной мне причине я не одобрял, когда их срывали и сушили. Они были живыми существами, бессмысленными, если не цветут и не растут. Нужно было смотреть на них с уважением и испытывать к ним философское изумление» [14].
Через несколько лет после того, как Карл Густав начал изучение медицины, его отец впал в глубокую депрессию и был вынужден оставаться в постели. Страдая неизлечимой болезнью, он скончался спустя несколько месяцев в присутствии своего сына, который впервые стал свидетелем смерти человека. Карлу Густаву 21 год. Он проваливается в глубокую скорбь, лишь усиленную чувством, что его отец не прожил жизнь в полной мере. Он наконец осознает значимость реализации каждого человека в уникальной, исключительной форме, вне семейной среды, культуры и духа времени.
«Хоть мы и являемся людьми для самих себя, живем собственную жизнь, мы также в значительной степени представители, жертвы и проповедники коллективного духа, существование которого исчисляется веками, – пишет он 60 лет спустя в автобиографии. – Мы можем, пока длится жизнь, думать, что мы следуем лишь нашим идеям, так и не поняв, что мы были лишь фигурами на сцене вселенского театра. Это происходит, потому что есть факты, о которых мы не знаем и которые могут влиять на нашу жизнь, и тем более они бессознательны» [15].
Докторская работа… о спиритизме
Как я упоминал раньше, Юнг был окружен людьми с даром медиума: его бабушка и дедушка по линии матери, его мать, ее сестра и две его кузины. Идея призраков и разговора с бестелесными духами была ему так близка, что он крайне удивился, узнав, что его друзья-медики не поверили ни на мгновение, что эти феномены реальны:
«Я был поражен той уверенностью, с которой они могли утверждать, что призраки невозможны, что это было обманом. ‹…› Как мы вообще можем знать, что что-то “невозможно”? ‹…› В конце концов, в идее, что некоторые события могут ускользнуть от ограничений времени, пространства, обыденности, не было ничего, что могло бы потрясти мир, ничего неслыханного. Неужели не было животных, умеющих предсказать бурю или землетрясение? Вещих снов о смерти определенных людей? Часов, которые останавливались в момент смерти их владельца? Стаканов, которые разбивались в критические моменты? Все вещи, казавшиеся естественными в мире, который я знал ранее. И тут выясняется, что я единственный, кажется, кто слышал об этом. Совершенно серьезно, я поражаюсь, в какой мир я попал!» [16].