Тьма, – и больше ничего (сборник) - стр. 50
– сухо и тускло, очень уж не похоже на нее, и при этом смотрела не на меня, а на далекие силуэты жатки ее отца и идущих следом сборщиков урожая.
Произошло это в конце сентября, когда кукурузу давно собрали, но на огороде оставалось много работы. Как-то в субботу, когда Шеннон наслаждалась душем, ее мать шла по заднему коридору с охапкой белья, которое она сняла с веревки раньше, чем следовало, поскольку дело шло к дождю. Шеннон, вероятно, думала, что плотно закрыла дверь ванной, – большинство женщин стремятся к тому, чтобы никто не подсматривал за ними в душе, а у Шеннон, когда лето 1922 года перешло в осень, была для этого особая причина – но, возможно, защелка соскочила, и дверь чуть приоткрылась. Мать Шеннон заглянула в щелку, и пусть занавеска полностью отгораживала душевую, намокнув, она стала полупрозрачной. Салли могла и не видеть дочь; ей хватило одного взгляда на силуэт девушки, на этот раз без свободного квакерского платья, которое позволяло скрыть фигуру. И тут все стало ясно: пять месяцев беременности или около этого. Наверное, Шеннон все равно не смогла бы еще долго хранить свой секрет.
Двумя днями позже Генри вернулся из школы (теперь он ездил туда на грузовике) испуганный и с виноватым видом.
– Шен последние два дня не приходила в школу, – рассказал он, – и я завернул к Коттери, чтобы спросить, все ли с ней в порядке. Я подумал, она могла заболеть испанкой. В дом они меня не пустили. Миссис Коттери велела мне уезжать и сказала, что ее муж приедет сегодня вечером, чтобы поговорить с тобой, после того как закончит все дела. Я спросил, могу ли я что-нибудь сделать, и она ответила: «Ты уже сделал предостаточно, Генри».
Тут я вспомнил слова Шен, а Генри закрыл лицо руками.
– Она беременна, папка, и они это знают. Ясно, в этом все дело. Мы хотим пожениться, но теперь, боюсь, они нам не позволят.
– О них не думай, – отчеканил я. – Я тебе не позволю.
Он посмотрел на меня обиженными, влажными от слез глазами.
– Почему?
Я подумал: Ты видел, что произошло между твоей матерью и мной, и все равно спрашиваешь? Но ответил иначе:
– Ей пятнадцать лет, а тебе исполнится пятнадцать лишь через две недели.
– Но мы любим друг друга!
Ох, этот крик безумца! Этот бабский вопль. Мои руки, безвольно висевшие, сжались в кулаки, и я с трудом разжал пальцы. Злость помочь не могла. Мальчику требовалась мать, чтобы обсудить этот деликатный вопрос, но Арлетт сидела на дне засыпанного землей колодца в компании дохлых крыс.
– Я знаю, что любите, Генри…
– Хэнк! И другие женятся молодыми.
Раньше женились. А теперь, когда началось новое столетие и границы закрылись, это происходит все реже. Но я сказал ему другое: