Смех Циклопа - стр. 24
Родители положили ее в могилу, на крышку гроба. Могильщик, найдя младенца, отнес его в больницу.
Начать там, где все всегда завершается, – не изысканная ли шутка судьбы?
Потом ее поместили в католический сиротский приют для девочек Нотр-Дам-де-ла-Совгард.
Давление религиозной морали приводило у нее и у ее товарок к пресловутому эриксоновскому «закреплению наоборот», о котором говорил Исидор.
Только вместо «Не смейте читать!» им твердили: «Никакого секса!», «Никакой радости!», «Никакого удовольствия!»
Чем настойчивее от девушек требовали благопристойности, тем сильнее им хотелось познать грех.
Само это место словно подталкивало к грехопадению. Приют для девочек Нотр-Дам-де-ла-Совгард во всем совпадал с представлением Лукреции о замке Синей Бороды: провонявшие селитрой каменные стены, сырые подвалы, скрипучие дубовые двери и узкие темные коридоры.
В 15 лет под предлогом медосмотра (ее считали «отсталой») ее облапал «гость» приюта, родной братец матушки-настоятельницы, тоже священник и управляющий сиротским приютом, только для мальчиков. Позднее Лукреция выяснила, что развратник отказался от сана и заделался… председателем международного конкурса красоты.
По крайней мере нашел дело в соответствии со своей порочностью.
После этого инцидента у нее развилось глубокое отвращение:
1) к мужчинам,
2) к собственному телу.
В ее юном мозгу это были связанные вещи.
Не любя мужчин, она естественным образом потянулась к женщинам.
Не любя свое тело, она естественным образом стала… мазохисткой.
На следующий год она встретила необыкновенную возлюбленную.
Мари-Анж Джакометти была высоченной худющей брюнеткой с волосами до самых ягодиц и с духами, валившими наповал.
С ее лица никогда не сходила широкая улыбка, смех был мощный, как сирена.
Стоило Лукреции ее увидеть, как она «влюбилась».
Странное выражение – «упасть в любовь»[8]. Почему не «взлететь»? Наверное, потому, что все понимают: это падение, потеря. В глубокой «любви» теряешь себя.
Облака у нее над головой дробятся на хрустальные осколки.
В памяти явственно всплывает лицо бывшей любовницы.
Мари-Анж все было смешно, все вызывало у нее желание шутить, ее невозможно было представить угрюмой. Черные бездонные глаза, незабываемые, опиумные духи.
После неприятности с братом настоятельницы Лукреция занялась самоистязанием. Тело, причину ее мучений, следовало наказать. Она загоняла себе под ногти иголки, резала себя лезвием, чтобы чувствовать боль и учиться ее переносить.
Как-то раз Мари-Анж застала ее за нанесением себе порезов стрелкой от компаса и ласково сказала: «Хочешь, я тебе помогу?»