Руны на шевронах - стр. 45
И ещё через две недели, наконец, победил. Моим истязателям просто надоело меня истязать. В грустный понедельник капитан, начальник черчения, сказал, что ему не нравятся мои глаза и велел пройти в медкабинет. Я направился туда легко, даже весело.
Другой капитан для проформы заглянул в мои покрасневшие, но смеющиеся зенки и прописал мне месяц отдыха и службу в строевой части. Пока он делал запись в журнале, я сказал, что с его заключением пойду в независимую экспертизу.
- А разве есть ещё независимые?! – воскликнул он насмешливо.
- Для московского боярина Большого найдётся, - проговорил я равнодушно. – И даже если я конченный псих, мне почему-то кажется, что признают меня совершенно здоровым.
- Думаешь, что боярин, так всё можно! – озлобился капитан. – Моё слово всё равно решающее, хоть проведи десять экспертиз!
Я его насмешливо оглядел и сказал ласково:
- Достаточно и одной! Что написано в Христианском писании? «Сказавший ближнему своему «безумец» уже достоин геены огненной». А я как раз христианин!
Капитан слегка побледнел.
- То есть твоё заключение станет причиной вызова тебя на дуэль. Ты ведь маг, капитан? – проговорил я задушевно.
Он судорожно кивнул.
- А будешь дохлым магом, - улыбнулся я холодно. – Если напишешь сейчас не то заключение.
Капитан завис на целую секунду. Затем решительно выдрал из журнала страницу, засунул её в рот и, делая новую запись, прошамкал мне:
- Ифи уфифся ваффе. Фсё ноффавно.
Я пожал плечами и вернулся на урок. Глядя в попутавшие глаза чертёжника, доложил, что доктор моё состояние для учёбы признал удовлетворительным. Он несколько удивлённо велел мне проходить на место и в конце даже забыл назначить меня неактивным.
Все преподаватели не стали меня наказывать, даже Катя! И во вторник тоже! Ребята в группе удивлялись перемене моей судьбы и предполагали для меня вызов к декану или даже ректору. А вызвала Катерина! Ну, двоек же мне она наставила прилично, следовало как-то закрывать.
Проходили консультации у неё в комнате по целому часу после уроков. Знания мои по предмету у неё вопросов не вызывали, так что мы только старались слишком громко не стонать. Лишь в первый день она виновато проговорила:
- Извини, но такие правила. Трое самых усердных должны сломаться, чтоб остальные держались золотой середины…
- Да понял уже, - сказал я и закрыл ей рот поцелуем.
Потом, минут через сорок, она смогла добавить:
- Было за тебя немного страшно, но я в тебе не сомневалась! Даже интересно, что ты сказал медику?
- Спросишь у него или у декана, - проговорил я недовольно. – А сейчас запрещаю тебе говорить, только выполнять мои команды. Обопрись на стол и листай какую-нибудь тетрадь.