Правила бессмысленного финансового поведения - стр. 11
«Клад, – добавил он и засмеялся. – Золотой клад, господи, как в детской книжке!»
И попросили его отдать – для жизни советской, хотя как зовут, где бытуют и потихоньку скрипят, конечно, не рассказали. Прилетели, сели, клюнули, выпили чайку, того, липового, – и скрылись во тьме, которой у нас много в душе.
В подвал вели литые, в узорах ступеньки. В руках была керосиновая лампа, а гостям или птицам – как их называть? – вручили лопату, не серп и не молот. Первый удар лопатой был глух, второй – беспочвенен, от третьего и мышь бы не зашевелилась, а вот на четвертом, нежном, почти скребке, был услышан не стон, а скрежет.
И был розовый восход. Из праха, из горечи пустынной появилась, с двуглавым жестяным орлом на крышке, большая, грешная цилиндрическая коробка «Товарищества Эйнемъ», набитая червонцами, как медно тусклыми леденцами.
Бабушка ойкнула. Дед, наверное, заскрипел зубами. А затем двинулись вон, как пробитые пулей голуби. Не наше. Гости, между тем, набивали золотом малые емкости, но ежились, не запрут ли их сейчас в подвале, как бывает с кладоискателями и еще – правдолюбцами. Им было страшно. Наверху были люди и власти.
Наконец дверь сказала: «Заржавела, скриплю!» – и они появились из подвала на свет. Женщина держала в руке тряпицу с золотом – мерси за сохранение, за то, что сами клад не нашли, и за то, что не закрыли в подвале, ибо мало благоволения в наших проклятых лесах.
«Нет!» – сказала бабушка Полина Сергеевна.
«Нет, нет!» – сказал дедушка Федор Иванович.
Или они ничего не сказали – история об этом умалчивает, а просто руку, к ним протянутую с тряпицей, полной золота, отодвинули, и пошли дальше, в год 1933, а потом в жестокий 1934-й и не менее проклятый 1935 год – дальше в войну.
Поэтому никто никогда не узнает их полных имен – благотворение должно быть слепым, глухим и немым.
– Но хотя бы, в каком городе это случилось? – спросил я своего знакомого, так и не разрывшего подвал, как крот.
– В старинном купеческом городе Шадринске, – был ответ. – На реке Исети.
Бессмысленно закапывать клады в Москве. Никогда не вернутся они в Петербурге. Но вот если в Москве встать лицом на восток и отсчитать ровно две тысячи километров, не больше и не меньше, то там, в городе Шадринске, на реке Исети, есть дом – куда ему деться, – где в подвале нет ни сундука, ни жестяной коробки, зарытой на полметра, ни даже царского пятака, вынырнувшего неизвестно откуда.
Этот дом стар, когда-нибудь совсем развалится, но он совершенно чист.
Любовь к денежным реформам
Каждое поколение россиян в прошлом веке теряло свои активы, а следующее начинало почти с нуля. Войны, революции, коллективизации, денежные реформы, инфляции, да и просто отъемы даже в мирное время. У российского народа никогда не было своей собственности. За 60 с лишним лет (1861–1917) он просто не успел ее создать. Поэтому в комиссионных магазинах так пусто.