Размер шрифта
-
+

По ту сторону Стикса - стр. 23

Сквозь рев инструментов можно было разобрать только отдельные фразы про боль, одиночество и безысходность жизни. Этот материковый выкидыш абсолютно не понимал, о чем поет. Нагроможденные слова не находили отклика у него внутри — и не надо быть эмпатом, чтобы это чувствовать.

Ко мне подбежал менеджер. Торопливо поздоровался и столь же торопливо поинтересовался, не хочу ли я чего-нибудь. Я покачал головой, потом бросил взгляд на сцену.

— Этих больше не приглашайте, пусть убираются.

Менеджер кивнул и исчез без лишних слов. Через пять минут группа собрала свои инструменты и их место занял диджей, создававший какие-то невероятные обработки старых композиций.

Тут легко забываешь о времени, о проблемах. Можно было отодвинуть на несколько часов собственные мысли и погрузиться в чужие эмоции. Они были простыми, притупленными алкоголем и прочими веществами, и настолько одинаковыми, что, сплетаясь в монохромный жгут, как кобра перед факиром покачивались в такт музыке. Совсем не то ощущение, что было в «Будде» или других заведениях, где собираются только местные. Материковые люди жили легко, они приходили сюда, чтобы расслабиться, а не забыться.

Через некоторое время, выйдя из «Плутоника», я почувствовал себя как раз в силах заснуть. Над Стиксом полетел протяжный гудок, объявлявший о начале комендантского часа. Где-то там, на дамбе, с железным скрежетом поползли ворота пропускного пункта и последние несколько человек, пытавшиеся проскользнуть на материк, о чем-то громко препирались с военными.

С дальнего конца набережной послышался скрип тележки: это начал свою работу Харон — древний старикан, который, как говорят, находился в резервации едва ли не с момента ее образования. Он никогда не брился и не стригся, так что серо-седая борода свисала ему до пояса. Старые мутные глаза уже почти ничего не видели, но ноги, обвитые тяжелыми венами, стояли на земле крепко. Каждый день после гудка он выталкивал свою тележку на улицы и до самого утра собирал бутылки по закоулкам. Никто его не трогал, то ли потому что он никому не был нужен, то ли из-за странной веры, что как только умрет Харон, придет конец и всей резервации.

Стало холодно, я сунул быстро стынущие руки в карманы и зашагал вверх по улице. Дорога была пустынна и практически не освещена. Фонари оставались только на набережной, а дальше все зависело от владельца конкретного участка. Мой путь пересекло лишь несколько мелких теней: кошки ли, крысы — не поймешь. Первые были слишком худыми, вторые — наоборот, вырастали до невероятных размеров.

Страница 23