Кто не спрятался, вылетит – не поймаешь - стр. 11
Снизу послышались пугающие гулкие звуки. Как будто муж соседки заплакал. А может, захохотал. Что за бред, причём тут пальцы?
Ночью приснился мне на пианино вместо фотографий и вазы с сухими цветами длинный узкий гроб. В нём – сосед Станислав Васильевич. Одет, как положено мертвецам, в костюм, в хорошую рубашку. Но в одном ботинке. Наверное, второй проник в прихожую и там пропал среди резиновых сапожек и ветхих тапочек. Если влезть на полированный стул-вертушку, стоящий напротив первой октавы, было видно, что на ноге у соседа только два пальца. На месте остальных – гниющая рана, мёртвая плоть. На несвежем дырявом носке копошились жирные мухи.
Неделю я заниматься музыкой отказывалась наотрез. Тогда у мамули случился гипертонический криз. Как всегда, когда я забывала сходить за хлебом, схватывала трояк по географии или теряла ключи. Кризы, особенно гипертонические, следует запретить Женевской конвенцией или заменить более гуманной штукой – ремнём. Сравнивала! Ремень не такой унизительный.
Последовала немедленная капитуляция с моей стороны. Пришлось просить прощения за прогулы. И таскать вниз пирожки с луком и печеньки, первый кулинарный опыт. Твёрдые, помню, получились. Как пуговицы. Выходила я от соседки осторожненько, но никто за дверью не сидел.
То есть…
Больше музучительницу бывший супруг ползком не навещал. Но иногда мелькала неясная стремительная тень, что-то появлялось и пряталось. Или вовсе ничего… Лучше не присматриваться.
Зимой нам пришлось продать «Красный Октябрь». Теперь нужно было проситься разучивать этюды самостоятельно, в неурочное время. Я пользовалась тем, что никто не слушает, и подбирала песни БГ – примитивно, аккордами. «Город золотой» почти получился, до припева. Для такой беспрецедентной глухомани – подвиг! Когда казалось, что «огнегривый лев» становится похож на правду, незаметно подгребал сопливый мерзавчик Федя, музучительский сынок, и трескал кулаком по субконтроктаве. Возвращал в русло суровой реальности!
Вечерами наши мамы пили чай и вели неспешные, скучнейшие беседы. О физике.
О брошеном камне и кругах по воде, о действии и противодействии, третьем законе Ньютона и о теории вероятности. В других квартирах народ, затаив дыхание, наблюдал за финальными корчами СССР или болел душой за рабыню Изауру. И только у нас заходила речь о правилах механики. Впрочем, я не особенно прислушивалась. Вспоминается смутно:
– А не вернётся ли сделанное? – хотела знать мама. И пояснила, бросив озабоченный взгляд на малышей, – Несчастья, за которыми к тебе народ ходит. Вот ударит оно по тебе в ответ, что с детьми станет?